22:54 

Игорь Сергеевич Сталеплавский
Feather to fire, fire to blood, blood to bone , bone to marrow, marrow to ashes , ashes to snow...
До зуда где-то в желудке заебало переосмыслять прошлое. Всё равно, что в очередной раз перетасовывать очень нехилую библиотеку - бег взад-вперёд по этажам, постоянные сверки с каталогами, пыль, непрестанное чиханье. А если споткнёшься, то совсем пиздец. Вот сядешь потом в позе родэновского мыслителя, только разве что с вонючей дымящейся сигареткой, и начинаешь вспоминать. Нет нужды вдаваться в подробности, это совершенно излишне. Ярлыки, комплексы, шифры. Возьмите меня в индейцы Навахо, чей язык так никто и не смог понять. Блять.
На дне много чего остаётся. Мусор, гондоны, нежность. Любовь, опять же. Проржавевшая, как затонувший корабль, который никогда никуда уже не поплывёт, но она есть. Нефтяная блевотина ненависти, она тоже плещется где-то там, на дне, точней, под дном, в глубинах грунта. Где-то там, в затонувших каютах, лежат дневники, надежды, обещания, признания, обрывы связи и прочая сентиментальная дрянь; всё это потихоньку гниёт, потихоньку расползается в невнятные ошмётки. Крабы-падальщики подслеповато шарят клешнями по ящикам почерневших полусгнивших комодов и стенных шкафов, в незримой темноте поднимая клубы разложившейся органики и наносного чужого песка. Никогда не видевшие солнечного света актинии пускают бледные корни в слипшиеся стопки давно забытых писем, в складки так и не распакованных саквояжей. Там вечная, постоянная, глухая тишина; звук не распространяется в рыхлой склизкой среде, там звука нет, как нет запаха и цвета. Нежны лишь полупрозрачные скользкие ниточки водорослей, нежны пульсирующие медузы и икринки серых суетливых креветок, и обволакивающе нежна чёрная органическая взвесь, настолько лёгкая и естественная, что она не осаждается годами, сотрясаемая броуновским движением своих молекул.
И нежно-вечное, постоянное и ласковое донное течение, снимающее едва заметные слои сначала одежд, потом кожи, потом мясца, потом костей; так что после пары десятилетий такой нежности от тебя не остаётся ничего, кроме призрачного отпечатка трупного контура на донном песке; кроме памяти воды, и, может быть, пары серебряных колец или дурацких золотых зубов, ушедших глубоко в рыхлый гостеприимный песок.

Ты никогда не задаёшься вопросом "что такое любовь?", и не терзаешься подростковыми сомненьями на этот предмет; ещё в университете ты довел до самоубийства одного из преподавателей своим эмоциональным шантажом. Он искренне любил тебя убогой и умилительной любовью, типичной для старых пидорасов; ты же подыграл его наивности и тщательно, с удовольствием растоптал этого безобидного, в общем-то, человека - интересно, о чём он думал, плавая дряблой лысой рыбой в окровавленном джакузи? О Мильтоне? О своём детстве? О твоём презрительном смехе на его похоронах? В последнем он был прав - ты ржал, как обкуренная лошадь, глядя на его недорогой гроб; твой-то гроб, без сомненья, будет куда роскошней. И да, я знаю, что тот факт, что никто не устроит из твоих похорон безобразный балаган, заставляет тебя содрогаться от омерзения к стандартной пошлости подобных мероприятий - ты наверняка подумываешь о том, как бы нанять толпу комедиантов, чтобы, когда придёт твоё время, выставить толпу твоих безутешных родственников и друзей законченными идиотами.
Но всё же, что ты собираешься сделать со мной? Каков твой, без сомнения, дьявольский план? Или даже несколько; я же знаю, что у тебя в голове наверняка уже есть с полдюжины вариантов, и ты просто пока не знаешь, какой выбрать -- ведь я для тебя, это блюдо поизысканнее дешёвых хаслеров и доступных стриптизёров. Одна только мысль о твоей изобретательности заставляет меня трепетать от сладостного предвкушения - что бы это ни было, это наверняка будет в газетах и в вечерних новостях; а я, как все тщеславные и недалёкие люди, обожаю публичность смерти.
Ты налепил на мою бессмысленную, в общем-то, жизнь, главный и непременный атрибут современности - ценник; для меня это самый почётный орден и самая желанная регалия, добытая бесконечными душными ночами разнузданного секса, искренней дружбы, и ядовитейшей любви; ты встряхнул моё унылое существование в миксере, и нашпиговал мне мозг протухшими трюфелями своих идей и концептов; я искренне рад, что когда-нибудь именно ты обратишь её в прекраснейший из поэтических образов - смерть; ведь никому другому я бы никогда не доверил этой деликатной миссии.
Мне доставляет ни с чем несравнимое удовольствие осознавать, что я - лишь одна из твоих многочисленных жертв, навеки замурованных в мутном горном хрустале твоей жизни - тебе я добровольно отдаю самое дорогое, свою индивидуальность, данную Богом. Кто-то трясётся над нею, лелеет её - глупцы и недомерки, они не понимают, что в доме нельзя держать слишком дорогие вещи, их нужно безжалостно ломать, трепать, или дарить. Бери, она теперь твоя - впрочем, зачем повторять то, что ты и без того прекрасно знаешь; мне нестерпимо больно от того, что ты никогда не сделаешь ответного подарка - ты слишком любишь себя, и ненавидишь остальных - но я ведь знаю, что ты это делаешь нарочно, чтобы скормить мне очередную порцию страданий, на которые ты столь щедр.

А впереди - какое-никакое, а какое-то будущее. И с ним тоже что-то нужно делать, с этой мутной невнятной шлаеботиной. Бесит нереально. Я себе уже придумал множество идеальных вариантов - сочинять вопросы для игры "кто хочет стать миллионером", присматривать за маяком, опять преподавать какую-нибудь хуйню. Но всё это всё равно бессмысленно и бесполезно. Зачем? - нет ответа. Остаётся смотреть фильмы ужасов и криминальную хронику.

@темы: Сопли

URL
Комментарии
2012-02-26 в 11:43 

Maximilian fon Reinhart
Сталеплавский что то написал. Круто написал, так что я лишний раз почувствовал себя свиньей и живым человеком. Спасибо)

   

рефлексия воспалённого сознания

главная